.
Николсон, почтенный защитник прав животных, взял на себя непопулярный и неблагодарный труд заявить миру о бедствиях и страданиях животных. Он говорил:
“Человеческий род восстает против убийц, возмущается пролитием крови и, тем не менее, усердно, без угрызения совести питается телами животных, видоизмененных кулинарным искусством. Какое умственное ослепление овладело человеческой расой: она не сознает, что каждое пиршество крови – прямое поощрение тому преступлению, которое возмущает ее мнимую деликатность чувств! Я говорю „мнимая деликатность”, потому что здесь притворство вполне очевидно. Поэтому когда подобные люди рассуждают о чувствительности, гуманности и пр., то это просто бессмысленно. Между тем каждый из нас встречает среди своих знакомых почтенных лиц, которые являются защитниками так называемых прав человека и в то же время настолько слабы и полны предрассудков, что довольствуются вышеприведенными доводами для оправдания обычая мясоедения! Воспитание, привычка, предрассудки, мода и выгода ослепили людей и ожесточили их сердца.
Не менее интересны размышления Николсона по поводу очевидной несправедливости господствующего обычая, по которому убой скота и торговля мясом предоставляется особому классу людей – мясникам: “Чтобы избежать всяких великодушных и непроизвольных проявлений сострадания, обязанность пролития крови предоставлена особому разряду, воспитанных в жестокости, и чувствительность которых была заглушена и уничтожена в раннем возрасте привычкой к зверству. Таким образом, для того чтобы избегнуть зрелища страдания, одни люди развращают других; и так как очевидная жестокость невыносима для людей и они не могут совершать поступки, болезненно действующие на их чувства, то они поручают совершение таких поступков мясникам.
Тем не менее, истинная ответственность за жестокости, совершаемые мясниками, остается на тех, кто пользуется услугами этих мясников, сохраняя при этом свой душевный комфорт. Громадный и кроткий вол, выдержав вдесятеро большую силу ударов, чем те, какие могли бы умертвить его убийц, под конец падает оглушенный: голова его привязана веревками к земле; и тут нож убийцы наносит ему широкую рану, перерезая горловые вены. Какой смертный может без ужаса и содрогания слышать его жалобные вопли, прерываемые приливом крови, выносить его тяжелые вздохи, вызываемые острой болью, глухие раздирающие стоны, которые вырываются из глубины его сильной трепещущей груди? Взгляните на его дрожащие члены, сведенные судорогам ми, посмотрите, как дымящаяся кровь льется из него потоками и постепенно тускнеют и слабеют его глаза; вглядитесь в его предсмертную борьбу, последние усилия жизни, вслушайтесь в затрудненное дыхание.
Когда существо проявляет такие убедительные и несомненные признаки страха, боли и агонии, то едва ли кто решится отказать ему в сострадании”.
